Главная » Статьи » Рассказы

Браслет2
Прошло недели две. В жаркое июльское утро в конюшню пришел Лысухин. Он был весел и что-то оживленно рассказывал сопровождающему его рыхлому человеку с бледным лицом. Тот молчал, время от времени покачивал головой и пялил на Лысухина круглые, куриные, без всякого выражения глаза. Это был известный барышник, торговавший лошадьми с заграницей.
Войдя в конюшню, Лысухин потянул носом воздух и недовольно бросил старшему конюху:
- Плохо проветриваете, от аммиака дышать нечем. Слышишь?
- Слушаю-с, -- по-военному ответил старший. Мельком взглянув на других лошадей, Лысухин отправился к Браслету. Жеребец, увидев гостей, повернулся к двери и настороженно следил за приближающимися людьми.
- Ты что, голубчик, бунтовать вздумал, дуришь? -- погрозил ему хлыстом Лысухин.
Браслет прижал уши, не спуская с хозяина глаз. Старший, Сенька и Рыбкин почтительно стояли позади. Из денника донесся удушливый запах разлагающихся испражнений.
Лысухин поморщился и удивленно посмотрел на старшего.
- Что это значит? Отчего такая грязь? Ты убираешь? -- обратился он к Сеньке.
Сенька краснел и молча тер ладонью по штанине.
- Так что не позволяет войти к себе в денник никаким родом, -- пришел на помощь Сеньке старший.
- Чепуха! Стыдитесь! Подхода у вас нет к лошади. Какой же ты конюх, если лошади боишься? - упрекнул хозяин Сеньку. -- Распустились без меня. Вот, смотрите.
Лысухин взялся за скобу. Старший подскочил и уперся ногой в дверь.
- Ваше высокоблагородие!
- Ты что? -- удивился Лысухин.
- Не надо, живым не останетесь, -- вдруг перешел на шопот старший.
- Убери ногу, -- приказал Лысухин и, открыв дверь, переступил порог.

Браслет ниже опустил голову и сильнее прижал уши. Лысухин остановился у порога и шарил в кармане, ища сахар. Он собирался с куском сахара подойти ближе к Браслету. Но второго шага жеребец сделать ему не дал. Молча ринулся он на человека. Лысухин успел прыгнуть к двери, но зубы Браслета впились в его плечо и потянули назад, в денник. Лысухин зацепился пальцами за косяк. Сенька и старший схватили его за руки и потащили вперед, в коридор. У Лысухина перекосилось лицо. Воротник сдавил шею, как петля, и не позволял свободно дышать. Старший, Сенька и Рыбкин тянули его изо всей силы с риском вырвать ему руки, но Браслет был сильнее их, и Лысухин медленно пятился в денник. Внезапно раздался сухой треск. Лысухин, Сенька, старший вылетели в коридор и плашмя растянулись на полу. Не теряя ни секунды, Рыбкин захлопнул дверь в денник. Лысухин поднялся с пола последним. Он был обнажен до пояса. Воротничок, галстук и один манжет -- всё, что осталось на нем от верхней части костюма. Сенька поднял с полу шляпу и подал хозяину. Тот машинально напялил ее на голову. Растерянный, с дрожащими губами, в смятой шляпе, в воротничке и галстуке на голом теле, Лысухин был жалок и смешон.
- Спасибо, -- выговорил он наконец и потянулся за бумажником. Пальцы царапнули обнаженную кожу на боку.
Лысухин только сейчас заметил, что он раздет, и беспомощно оглянулся. Браслет яростно трепал в зубах остатки его одежды. Бумажник выпал из кармана и валялся на мокром навозе. Растоптанные копытом оранжевые, зеленые и синие кредитки безжалостно втаптывались в грязь.

- Прошу простить за беспокойство, эта лошадь мне не подходит. Я не ковбой, -- вдруг неожиданно заговорил молчаливый покупатель и, вежливо шаркнув ногой, ушел из конюшни.
- Сегодня же застрелить гадину, -- приказал Лысухин.
- Такая лошадь раз в десять лет рождается, ваше высокоблагородие. Таких лошадей не стреляют, -- тихо проговорил Рыбкин.
- Она бешеная, я не могу держать бешеных лошадей, -- вдруг побагровел от злости Лысухин. - Видишь?
Словно подтверждая слова хозяина. Браслет выплюнул изуродованный пиджак и загрохотал по перегородке копытами.
- Он отойдет, верьте слову, -- отойдет, -- упрямо твердил Рыбкин. -- Разве лошадь виновата? За что ее стрелять?
- А кто же, по-твоему, виноват? -- заинтересовался Лысухин.
- Вот если не только с коня, а и с человека любого начать со спины ремни резать, то кто хочешь от этого взбесится и на стенку полезет. По себе каждый может судить.
Лысухин хотел рассердиться, но только зябко передернул голыми плечами. Будь на нем пиджак, он бы показал, как надо с ним разговаривать. Но теперь он только сказал:
- Пошлите кого-нибудь ко мне за костюмом. И нет ли у вас чего-нибудь набросить?
- Вот, пожалуйста, эта на ваш рост, -- предложил старший брезентовую куртку.
Лысухин повертел куртку в руках. Она была тяжела и, казалось, сделана из толстой, негнущейся жести.
- Может, еще что-нибудь найдется? -- робко попросил он.
Старший торопливо стянул с себя засаленный, пропитанный потом пиджак из чертовой кожи. Лысухин взял его двумя пальцами, осмотрел и возвратил хозяину.
- Нет, я уж лучше эту, -- сказал он, морщась и натягивая на голое тело жесткий брезент.

Скоро принесли новый костюм. Освободившись от куртки, Лысухин заулыбался и даже подобрел. К нему подошел Рыбкин и молча снял шапку.
- Ну что, старик?
- Не губите лошадь, ваше высокоблагородие. Я лучше найду на него покупателя.
- Ты думаешь, купят? -- после небольшого раздумья спросил Лысухин.
- Лошадь редких кровей... Найдется кто-нибудь, -- уверял Рыбкин.
Лысухин размышлял вслух:
- На чужой завод такую кровь за бесценок продать мне тоже не интересно.
- Можно и не на завод. На завод даже его из-за характера побоятся взять, -- успокоил Рыбкин. - А сотен пять и лихач даст.
- Пять сотен за такую лошадь! -- возмутился Лысухин. -- У ней породы на десять тысяч. А экстерьер какой!
- Может, и больше дадут, -- пообещал Рыбкин.
- От него в конюшне зараза, -- сдавался хозяин.
- Я вычищу денник.
- Ладно, -- согласился Лысухин. -- Дай завтра объявление. Сегодня я уезжаю. Вернусь недели через две, и чтоб к моему приезду его здесь не было.

Через два дня в конюшню гуртом повалили покупатели. Возможность купить известную лошадь с редкой родословной почти за бесценок привлекала многих. Незнакомые люди, осаждавшие денник, приводили Браслета в ярость. Он очумело бросался на решетку, грыз зубами железо и бил копытами по перегородке, откалывая от стен большие щепки. Покупатели, защищенные толстой решеткой, храбрились и дразнили жеребца. Многие, побывав сами, приводили знакомых показать бешеную лошадь-людоеда. Они просовывали через решетку палки, и Браслет, к удовольствию зрителей, дробил их зубами на части.
Хотя за Браслета просили необыкновенно низкую цену, охотников его приобрести не находилось. Рыбкину пришлось сбавить цену. Браслет зверел день ото дня.

Скоро Рыбкин убедился, что продать его не удастся. Нечищенный, со спутанной гривой и сбившимся хвостом, с налитыми кровью глазами, Браслет отпугивал самых смелых покупателей.
Ежедневно Рыбкин и Сенька с риском быть изувеченными понемногу чистили денник. И всё же тяжелый запах аммиака наполнял конюшню.
Июльская жара усиливала зловоние.

Прошло две недели. Рыбкин, отчаявшись продать Браслета, захлопнул двери перед носом покупателей.
Когда около денника не было людей, Браслет успокаивался, забивался в дальний угол и часами стоял неподвижно. Глаза тогда теряли блеск, подергивались грустной дымкой и подолгу, не мигая, смотрели в одну точку. Потом неожиданно Браслет резко вздрагивал, приседая, как от удара, и вдруг, словно очнувшись от дремоты, с визгом начинал исступленно колотить копытами по перегородке. Слыша визг Браслета, волновались и другие лошади, даже самые спокойные и кроткие. Рыбкин понимал, что держать Браслета в конюшне больше нельзя.

Приезда Лысухина ожидали с нетерпением.
Браслет попрежнему никого не подпускал к себе, зверел и бесновался при виде людей. Только Рыбкину и Сеньке разрешалось ходить около денника. Еда и питье опускались через верх.

Однажды управляющий конюшней сказал, что хозяин приезжает завтра. Сенька ушел из конюшни, не почистив лошадь. Он забрался в сарай на сено, лег на спину и долго лежал с закрытыми глазами. Запах сена напомнил ему луг, табун, старую Злодейку и резвого гнедого жеребенка, несшегося по высокой росистой траве. У жеребенка большие ласковые глаза и теплые бархатные губы. Сенька протяжно вздохнул и, повернувшись вниз лицом, глубже зарылся в сено. Только перед самым вечером он вылез из сарая. Глаза у него заметно покраснели.
В ближайшей мелочной лавочке Сенька вынул из узелка весь свой наличный «капитал» -- восемьдесят пять копеек.
- Конфет на все, только без бумажек, -- сказал Сенька отворачиваясь.
В дверях Сенька столкнулся с Рыбкиным. Рыбкин молча положил на прилавок два серебряных рубля.
- Конфет, -- буркнул он. -- Только чтоб без бумажек.
Лавочник быстро сгреб с прилавка деньги, как видно боясь, что Рыбкин передумает. Отвесив конфеты, он забежал вперед и торжественно распахнул перед богатым покупателем дверь.

Из лавочки Сенька пошел прощаться с Браслетом. Браслет одобрил подарок и, громко фыркая, набил конфетами рот. Два месяца он прожил на голодном пайке. Рыбкин держал его на сене и только раз в день давал немного овса. Сенька попытался как-то незаметно увеличить порции овса, но был накрыт на месте преступления.
- Задумал лошадь погубить? Раз без движения стоит, ему много есть вредно. Другой раз хлыстом отстегаю, -- пригрозил Рыбкин.
Сладкого Браслет за это время не пробовал. Теперь, довольно покачивая головой, он быстро уничтожал Сенькины конфеты.
На глазах у Сеньки Браслет из жеребенка превратился во взрослого, статного жеребца. Сенька был свидетелем его рождения, роста, блестящей, но недолгой беговой карьеры. За это время Сенька сам превратился из мальчишки в восемнадцатилетнего парня. Ему казалось, что такого времени, когда рядом с ним не было Браслета, не существовало. Браслет не просто любимая лошадь -- он товарищ, земляк, друг. И теперь Сенька прощался с Браслетом навсегда...

В конюшню неслышно вошел Рыбкин. Увидев Сеньку, он повернулся и, тихо ступая на носки, незаметно исчез за дверью.
Во дворе Сенька появился только под вечер. И тотчас же его место у денника занял Рыбкин.
Браслет не спеша принялся за новую порцию конфет.
- Ешь, ешь, милый, ешь последний раз, -- тихо сказал Рыбкин. Голос у него дрожал и скрипел сильнее обычного.
«Без охоты ест. Умная скотина, предчувствует»,-- решил он.
Браслет нехотя доедал конфеты.
- Ему бы в степь, на волю, в косяки, -- мечтательно шептал старик.
У Рыбкина заболели ноги, а Браслет всё еще не мог доесть конфеты. Старик отошел от денника и сел на табуретку. Развернув беговую программу, он уставился на первую страницу. Беззвучно шевелились губы, и осторожно, крадучись, передвигались по обычному маршруту усы. Так прошло полчаса. Рыбкин попрежнему шевелил губами, держа перед собой программу, открытую всё на той же странице. В денниках тихо всхрапывали лошади. Наконец голова Рыбкина опустилась на руки, и к равномерному посапыванию лошадей присоединился новый, свистящий звук.
Равномерно дышали лошади, где-то в крайнем деннике одна тихо, тоненько ржала во сне.

Болезненный громкий стон, разнесшийся по конюшне, разбудил Рыбкина.
«Стрела», -- решил старик, вспомнив о недомогавшей несколько дней кобыле, и побежал к ее деннику.
Растянувшись на опилках, в деннике мирно спала серая кобыла.
Новый стон раздался где-то неподалеку.
«Браслет», -- наконец догадался Рыбкин. Корчась от судорог, Браслет катался по грязному полу, задевая за стены копытами, и громко, жалобно стонал.
- Колики! Обкормил, старый дурак, -- выругал себя Рыбкин.

Он приоткрыл денник и остановился на пороге, не решаясь войти. Браслет приподнял голову. У него были испуганные, страдающие глаза. Тогда старик смело шагнул к нему и, опустившись на колени, стал растирать живот. Браслет прислушался и затих. Рыбкин снял со стены недоуздок. Жеребец покорно подставил под него голову. Выждав момент, когда Браслет на минуту затих, Рыбкин дернул за повод и прикрикнул:
- А ну, вставай, вставай!
Браслет поднялся. Он стоял, вытянув горбом спину и сблизив передние и задние ноги.
- А ну, пойдем, пойдем скорее, -- торопил его Рыбкин и тянул повод.
Вздрагивая от боли, Браслет поплелся следом, с трудом перебирая одеревеневшими, застоявшимися ногами.
В тиши светлой июльской ночи, шаркая валенками, Рыбкин водил Браслета по двору. Скоро он начал уставать и послал дворника за Сенькой.
Прошло еще четверть часа, у Рыбкина всё сильнее заплетались ноги, но остановиться он не мог. Остановка грозила Браслету гибелью. Наконец появился заспанный Сенька.
- Бери повод, води. Не давай останавливаться, -- от усталости еле выговорил Рыбкин.
Сенька машинально протянул руку, но, увидев рядом с собой Браслета без пут и намордника, как ошпаренный, прыгнул в сторону.
- Бери, не бойся, он смирный. Колики у него, водить надо, -- хрипел старик.
Он всё мельче семенил ногами и дышал, как запаленная лошадь. Сенька решился. Браслет, казалось, даже не заметил перемены. Он страдал от жестоких колик и всё время порывался лечь на землю.
Через час Сеньку сменил отдохнувший Рыбкин. Браслет ходил уверенней. Он твердо ставил ногу, и шаг его сделался шире. Браслет повеселел, но покорно ходил на поводу. За два часа он изменился и подобрел. Один раз даже ласково ткнул похолодевшего от страха Сеньку в плечо и пошарил губами у кармана.
Перед рассветом его увели в денник и коротко, чтоб он не мог лечь, привязали.
- Растирай! -- приказал Рыбкин.
Рыбкин и Сенька принялись дружно массировать лошади живот. Браслет терпел. Потом Сенька опять долго водил его по двору, а Рыбкин чистил денник. Удушливый аммиачный запах исчез из конюшни.

Наутро, вооружившись щеткой и скребницей, Рыбкин шагнул в денник. Браслет повернул голову и, кося глазом, выжидающе посмотрел на него. В этом взгляде не было ни ласки, ни угрозы. Рыбкин осторожно потрепал жеребца по шее и протянул ему конфету. Браслет взял конфету, пожевал губами и выбросил.
- Старый я дурень, скотина умней меня, -- обласкал себя Рыбкин и осторожно провел щеткой по спине Браслета.

Браслет повернулся и подставил бок. Тогда, весело насвистывая, Рыбкин принялся чистить жеребца.
К началу рабочего дня вычищенный Браслет стоял в чистом деннике со свежей подстилкой. Ползая перед ним на коленях, Сенька щеткой чистил ему копыта.

* * * * *

Наутро первым покупателем в мелочной лавке был Рыбкин.
- Конфеток прикажете? -- заискивающе спросил лавочник.
- Ваксы, -- отрезал Рыбкин.
Лавочник удивленно уставился в старые, истоптанные валенки Рыбкина. Он знал его не один десяток лет, но припомнить без валенок не мог.
- Как вы сказали? -- переспросил он.
- Ты что, оглох, что ли? -- обозлился Рыбкин и закричал, как глухому, на ухо: -- Ваксы, понимаешь, ваксы для сапог.
Не заходя в конюшню, Рыбкин прошел в свою коморку и пропал.

Только часа через два он снова появился на дворе. Сенька, водивший по двору лошадь, чуть не выронил из рук повода. Рыбкин был необычайно наряден. На ногах у него красовались высокие сапоги гармошкой. Сапоги горели огнем. Новые плисовые шаровары были вправлены в высокие голенища. Из-под жилета в цветочках выглядывал ворот вышитой голубой рубахи. Поверху старик надел длинный синий казакин на волчьем меху -- его гордость и богатство. Казакин был сшит еще в те времена, когда Рыбкин был наездником, и надевался только в особо торжественных случаях, независимо от времени года и температуры.
Не обращая внимания на сыпавшиеся со всех сторон шутки и вопросы, Рыбкин прошел мимо конюшни прямо на улицу.

В десятом часу утра он уже сидел в передней у Лысухина. От хозяина он вышел потный и красный, но сияющий. Лысухин сам проводил его до дверей.
- Значит, срок -- полгода, -- еще раз напомнил он.
- Раньше пойдет, -- пообещал Рыбкин.
- Подумай еще раз. Не пойдет лошадь -- убытки за твой счет. Дело серьезное, -- грозил Лысухин.
- До смерти отработаю, -- успокаивал Рыбкин. Старик спешил. Наклонясь вперед и сильно размахивая руками, он быстро семенил к дому. При этом он бормотал себе что-то под нос и хитро подмигивал. Усы то и дело сбивались с обычного рейса от носа к подбородку и ползли в разные стороны. Рыбкин улыбался.

Не заходя к себе, Рыбкин во всем параде ввалился к Браслету в денник. Браслет попятился и недружелюбно покосился на вошедшего.
- Живем, милок, живем! Мы еще с тобой побегаем, -- закричал Рыбкин и от избытка чувств обнял жеребца за шею.
Браслет прижал уши, оскалил зубы и, схватив его за плечо, потянул к себе. Казакин треснул и пополз книзу.
Гордость и богатство Рыбкина -- казакин был испорчен навсегда. Не удержавшись на ногах, старик кувырком полетел на солому. Браслет отошел в угол и наблюдал за ним, готовый к бою.
Рыбкин поднялся, покачал головой и тихо проговорил:
- Дурак, дурак, что я тебе плохого сделал? Браслет услышал знакомый голос и, убедившись, что его не собираются бить, а может, только теперь узнав Рыбкина, приветливо закивал головой и ткнулся носом в разорванное плечо.

* * * * *

Скоро Браслет успокоился окончательно. К чужим он всё еще относился недоверчиво и настороженно, но Сенька и Рыбкин беспрепятственно в любое время входили в его денник. Жеребец был отдан в полное распоряжение Рыбкина, и старик ревниво оберегал его покой, не подпуская никого из посторонних. От работы он был освобожден.
- Пусть отдохнет и поскучает, а главное -- чтобы забыл ипподром, -- говорил Рыбкин.
Через месяц Браслет стал послушен и ласков. Но как-то утром, когда после ежедневной получасовой прогулки Сенька отводил Браслета в конюшню, они встретили конюха с качалкой. Увидев качалку, Браслет захрапел и, прежде чем Сенька успел его отвести, тряхнул ее копытом. Сеньке пришлось долго водить его по двору, прежде чем он опять успокоился.
- Эта лошадь в качалке не пойдет, -- уверяли конюхи.
Рыбкин отмалчивался и только позже, оставшись с Сенькой наедине, сказал, улыбаясь:
- Мы еще на этом жеребце такой приз оторвем, что у них голова закружится. Только повозиться с ним придется немало. Всю науку надо с начала пройти.
Прошел еще месяц. Браслет отдыхал. Ежедневная прогулка шагом его уже не удовлетворяла. Сеньке часто приходилось круто. Браслет хотел двигаться резвее. Он шалил, вставал на дыбы и прыгал козлом, грозя смять Сеньку.
- Сладу нет, -- жаловался тот.
- Завтра прогоняем на корде, -- сказал после одной, из таких прогулок Рыбкин. -- Начнем обучать сызнова.
Браслета привязали на длинную веревку. Рыбкин держал конец веревки, стоя среди двора, а Сенька пошел рядом с жеребцом, держа его за недоуздок. Браслет шел по кругу широким спорым махом. Сенька отпустил недоуздок и отбежал в сторону. Браслет понесся по кругу, наслаждаясь быстрым бегом.
- Теперь его через два дня на третий будем гонять, -- сказал Рыбкин, когда Браслет вспотел.

Назавтра, как всегда на рассвете, пока на дворе еще не было суеты, Сенька вывел Браслета на прогулку.
После бега на корде Браслет чувствовал прилив сил и шел за Сенькой, гордо выгибая шею и играя мускулами. Первое, что он увидел во дворе, была незнакомая пегая лошадь.
Браслет громко, вызывающе заржал и раздул ноздри. В ответ раздалось тихое, ласковое ржание. В одном направлении с Браслетом, но на приличном от него расстоянии Рыбкин водил пегую лошадь. Браслет бил ногой по земле, храпел и косил глазами на кроткого соседа. Но тот деловито шагал рядом, не обращая на него внимания. К концу прогулки Браслет успокоился и только потряхивал головой, изредка поглядывая на Пегаша.
С этого дня, выходя на прогулку, Браслет обязательно находил во дворе Пегаша. С каждым днем расстояние между ними сокращалось. Скоро они гуляли бок о бок и, казалось, не замечали друг друга. Пегаш была кроткая лошадь, тихого и ласкового нрава, резвая, трудолюбивая. Выбракованный с завода за масть (пегие лошади раньше выбраковывались с заводов независимо от качества), Пегаш долго ходил правой пристяжной в выездной тройке. Лысухин купил ее в поддужные (Лошадь, скачущая галопом рядом с рысаком во время работы, чтобы возбудить инстинкт соревнования в рысаке). Теперь Рыбкин приспособил его в товарищи Браслету.
Через два дня на третий Браслета гоняли на корде. Рыбкин внимательно следил за тренировкой и прекращал работу, как только видел, что жеребец устает.

Как-то, выйдя на прогулку, Браслет не нашел во дворе Пегаша. Он остановился, оглядываясь по сторонам, и громко заржал. Рыбкин усмехнулся.
- Гляди, как скоро привык. Сейчас приведу тебе товарища, -- пообещал он уходя.
Браслет шагал по двору и время от времени призывно ржал.
Через несколько минут раздалось ответное ржание, зацокали копыта, и во дворе появился Пегаш. Браслет повернулся навстречу приятелю и попятился назад. Мерин был впряжен в беговую качалку. На крохотном сиденье ее важно восседал Рыбкин. Браслет недружелюбно косился на качалку, но отставать от Пегаша не хотел и послушно пошел рядом. Качалкой он больше не интересовался. Еще через день с большими предосторожностями на Браслета надели сбрую. Он занервничал и стал вертеться по деннику, но ему не дали опомниться и вывели на двор. Во дворе в качалке уже шагал Пегаш, и Браслет пошел рядом. С этого дня он начал ходить шагом и на корде в сбруе. Скоро на Браслета рискнули нацепить вожжи. Сенька держал его под уздцы и вел рядом с Пегашом, на котором ехал старший, а Рыбкин управлял вожжами. Браслет продолжал спокойно шагать на вожжах даже после того, как Сенька отстал от него.
Так осторожно, шаг за шагом, возвращал Рыбкин Браслета к той жизни, которую он еще так недавно ненавидел со всей страстностью высокопородной лошади. И Браслет охотно вновь усваивал навыки и привычки ипподромного бойца.

* * * * *

Как-то на рассвете Рыбкин необычно рано разбудил Сеньку. Сенька вскочил мгновенно. Протирая глаза, он быстро снял со стены сбрую и шмыгнул в денник. Браслет только что кончил есть овес. Увидев Сеньку, он заржал и полез к нему в карман пиджака за сахаром. На этот раз порция сахара почему-то была увеличена. Пока Браслет звучно дробил сахар, Сенька быстро его собрал.
- Готов? -- спросил Рыбкин, появляясь в дверях. Сенька кивнул головой. Лица у обоих были торжественны, разговаривали они тихо и ходили на цыпочках. Сенька повел Браслета к выходу и придержал в дверях. Сквозь открытые двери Браслет увидел Пегаша, шагавшего по двору в качалке. Браслет тянулся к приятелю, вытягивал голову и ржал. Сенька сдерживал его, гладил по шее и угощал сахаром. Браслет не заметил, как Рыбкин и старший тихо подкатили сзади качалку и так же тихо запрягли. Рыбкин забрался в качалку и тронул вожжи.

Браслет выбежал из конюшни. На дворе он остановился и завертел головой. Уздечка с надглазниками скрывала от него качалку. Он слышал только сзади знакомый шорох колес да ласковый голос Рыбкина, приговаривавшего:
- Хоу, хоу.
Браслет закинулся и топтался на месте. Но вот мимо протопал Пегаш. В качалке его сидел Сенька. Браслет рванулся следом и не заметил, как очутился на улице.
Рассветало. Город еще не просыпался. Кое-где маячили пешеходы и громыхал одинокий извозчик. Забыв о качалке, Браслет вертел головой и осматривал незнакомые места. Кончилась булыжная мостовая.
- Выпускай, -- приказал Рыбкин.
Щелкая копытами по торцам, лошади пошли быстрее. Браслет сильно тянул. Рыбкин чуть-чуть ослабил вожжи, и он вырвался вперед, оставив Пегаша позади. Но, пролетев саженей двадцать, жеребец вдруг резко замедлил бег. Только когда сзади подошел Пегаш, он сам без посыла снова пошел быстрее.
Так было и дальше. Браслет ни за что не позволял Пегашу вырваться вперед, но как только вырывался сам, сразу замедлял ход и ждал приятеля. Когда лошадей снова перевели на тихую рысь, Рыбкин пообещал:
- Ну, теперь приз наш, только мне с ним не справиться. Руки не те стали. Придется тебе готовиться.
- Не позволит хозяин, -- зарделся Сенька.
- Позволит, -- твердо сказал Рыбкин. -- Права не имеет не позволить. У меня с ним такой уговор, что я сдаю лошадь только после первого приза, а до этого без моего согласия никто до нее не дотронется.
- Не справлюсь с ним на призу, -- усомнился Сенька.
- Справишься. Мочалкины из рода в род наездники. Я еще с твоим дедом ездил. Знаменитый был старик. Отец у тебя тоже большого класса наездник был. Справишься.

С этого дня Браслета стали тренировать по утрам на улице. Пускать его на ипподром Рыбкин боялся.
- Надо, чтобы он совсем забыл, какой он, ипподром, и есть. Лошадь работу любит, пока ее не перетянут. Другую покорную дурак наездник просто возьмет и сломает. А другая защищается, бьется задом, хватает зубами и начнет бояться. Каждую лошадь отъездить можно, если только найти подход к ней. Дурных лошадей почти не бывает, а дурных наездников хоть пруд пруди, -- говорил Рыбкин.
Скоро начали работать с Браслетом махом и врезвую.
Перед первой резвой Рыбкин приказал Сеньке сесть на Браслета. Сам он повел Пегаша.
Дрожа от радости и страха, Сенька уселся в качалку.
На Невском лошадей выпустили.
Браслет рванулся вперед и поплыл по широкой торцовой мостовой. В размеренный, точный, как часы, стук его подков барабанной дробью врывался топот скачущего рядом Пегаша. Пегаш -- старый, испытанный поддужный, скакал легко, едва прикасаясь копытами к торцам. Браслет шел на полкорпуса впереди, приноравливая свою рысь к быстрому галопу товарища. У Сеньки закружилась голова. Ему казалось, что беспорядочно мелькавшие столбы фонарей, решетки, дома вдруг вытянулись в нитку и ринулись ему навстречу. У Штаба разгоряченных лошадей сдержали с трудом. Рыбкин поглядел на секундомер.
- Как проехали? -- поинтересовался Сенька.
- Для первой езды с нас довольно, -- буркнул Рыбкин.

* * * * *

Зима пришла рано. В ноябре месяце начались первые бесснежные морозы. Ездить врезвую по улицам стало трудно. Браслет был почти приготовлен к призу, но Рыбкин долго не мог решиться начать тренировать его на ипподроме. Запрягая Браслета перед первой ездой на кругу, старик заметно волновался. Руки путались в пряжках и ремешках. От этой езды зависело всё.
Выехали задолго до начала работы. На Браслета Рыбкин сел сам. Сенька на поддужном выехал вперед, и Браслет, как всегда, пошел следом. Лошади очутились на ледяной дорожке ипподрома и пошли бок о бок.
- По большой в обратную! -- крикнул Рыбкин. Браслет деловито трусил рядом с Пегашом, весело кося на него глазом. Старик улыбнулся, но когда из темноты навстречу выплыла трибуна, Браслет неожиданно остановился, задрожал и стал хрипеть.
- Ну, ну, не бойся, пошел. Ну! -- испуганно уговаривал его Рыбкин.
Жеребец медленно пятился назад.
- Ну, ну, хоу, хоу, хоу! -- успокаивал наездник. Пегаш, объехав Браслета, исчез в темноте. Браслет топтался на месте и дрожал, как в лихорадке. Шерсть на нем встала дыбом. Едва живой от волнения, Рыбкин старался не шевелить вожжами. Вдруг, словно вспомнив что-то, Браслет ударил задней ногой по качалке. Раз, еще раз. Рыбкин не шелохнулся. Он свистом и голосом продолжал успокаивать лошадь. Удары были слабые, и качалка выдержала. Браслет остановился и стал прислушиваться. Тихо, тихо насвистывал Рыбкин, и вот сзади зацокали по льду копыта. Это Сенька, сделав круг, ехал на Пегаше.
- Держи ближе! -- крикнул Рыбкин.
Пегаш пошел бок о бок с Браслетом и стал опять уходить. Тогда Браслет рванул и понесся вдогонку. У ворот он снова остановился. Рыбкин спокойно ждал. Когда Браслет потянулся за уходящим Пегашом, он повернул его и съехал с круга. Браслет ржал и оборачивался. Отпусти Рыбкин вожжи, он сам вернулся бы на дорожку.
«На сегодня будет», -- решил Рыбкин.
На следующий день Браслета проезжали в городе одного. Он привык к неизменному спутнику и один шел неохотно, часто оглядывался и ржал.
Браслет не видел приятеля целую неделю. Старик ездил на нем по улицам без поддужного. Когда Рыбкин снова выехал на Браслете на беговой круг, жеребец хотел остановиться в воротах, но в это время мимо на Пегаше проехал Сенька. Браслет сорвался с места и пошел рядом. На следующий день, когда Рыбкин выехал со двора, Браслет сам свернул на ипподром.

* * * * *

В разгар рабочего дня на ипподром пришел Лысухин, чтобы проверить, как готовят к призу молодняк, недавно прибывший с его завода. На дорожках тренировалось много лошадей. Появления Браслета с поддужным Лысухин не заметил. Молодая лошадь-трехлетка, которой он был занят, шедшая очень резво, тяжело засбоила и стала. Лысухин поморщился и остановил секундомер. В это время мимо трибуны на замечательном ходу пронесся гнедой рысак. Перед Лысухиным мелькнули только часть крупа и трубой откинутый хвост.
«Громадного класса лошадь», -- подумал он.
Наездник показался ему незнакомым.
«Гастролер, верно, -- решил он. -- Совсем мальчик и уже ездит на такой лошади», -- с удивлением всматривался он в наездника.
Заглядевшись на гнедого рысака, Лысухин прозевал, как снова пошла его трехлетка, и опоздал пустить секундомер. С досадой сунул он секундомер в карман. Рысак вышел из-за поворота и мчался по противоположной дорожке. Теперь от Лысухина его закрывала поддужная. Внезапно Лысухин побагровел и крепко сжал зубы. Он разом забыл и о гнедом рысаке и о трехлетке. Рядом с незнакомой лошадью скакала поддужная из его собственной конюшни.
«Не может быть, чтоб без меня посмели», -- успокаивал он себя, но другой такой поддужной припомнить ни у кого не мог.
Лошади вышли из-за поворота и приближались к Лысухину. Теперь гнедой рысак закрывал поддужную. Весь в мыле, он, распластавшись, летел по прямой к месту финиша. Но Лысухина интересовала сейчас только поддужная. Он видел, как Пегаш, выбившись из сил, галопом едва поспевал за рысаком.
«Мой»,-- убедился Лысухин и даже обрадовался, что, наконец, узнал.
Взглянув на ездока, он изумился еще более, узнав в нем старика Рыбкина. И вдруг смутная догадка мелькнула в мозгу.
«Не может быть, чепуха!» -- рассердился он.
- Браслетом любуетесь, Алексей Григорьевич? Редкая лошадь. Кто бы мог подумать, что она вернется на ипподром? -- раздался рядом голос мелкого коннозаводчика.
Лошади съезжали с круга и проходили шагом мимо Лысухина. Лысухин с трудом узнавал Браслета. Жеребец раздался в плечах и в крупе, только красивая породистая голова стала еще суше да в глазах появилось спокойное и ласковое выражение.
«Конюх Сенька Мочалкин», -- узнал, наконец, Лысухин и ездока.

Скоро запыхавшийся конюх разыскал Рыбкина на проводном дворе.
- Беги в конюшню, сам дожидается, -- взволнованно сообщил он старику.
Шаркая валенками и размахивая на ходу руками, Рыбкин заспешил следом за конюхом.
В конюшне, сидя на табуретке, ждал хозяин. Старик подошел к нему, снял шапку и молча поклонился. Лысухин долго рассматривал Рыбкина, словно забыл, как он выглядит, потом спросил:
- Ты что своевольничаешь?
Рыбкин переступил с ноги на ногу и промолчал. Он не понимал, куда клонит хозяин.
- Кто тебе позволил на резвую работу садить на Браслета мальчишку?
- Я за этого мальчишку отвечаю... как за себя, -- твердо ответил Рыбкин.
- Берешь много на себя, старик, -- упрекнул Лысухин. -- Чем ты отвечаешь? Если понесет, разве мальчишка справится с ним? И его убьет, и сам убьется. Такому жеребцу теперь цена двадцать тысяч да еще штраф за мальчишку. Я не знал, что ты так богат.
- Он теперь смирный, на нем кто хочет поедет, -- защищался Рыбкин.
- Почему ж ты сам не ездишь?
- Руки у меня ослабли, тянет он на резвой, -- глухо проговорил Рыбкин.
- Ладно, старик, я не сержусь на тебя. А скоро будет готов к призу жеребец?
- Хоть завтра, -- оживился Рыбкин.--Приз наш наверняка.
Лысухин вынул из бумажника три красненьких десятирублевки и протянул их Рыбкину.
- Вот за труды получай пока.
- Благодарю покорно, -- поклонился Рыбкин.
- Мальчику передай, чтобы старался. А с завтрашнего дня прежний наездник будет Браслета к призу готовить. А ты отдохни.
Рыбкин дернул головой. По лицу у него поползли красные пятна.
- Несправедливо это, -- тихо сказал он. -- У нас уговор был, что Браслета я после приза сдаю. Не пойдет лошадь,-- до конца жизни отслуживать буду. Крепостной вроде, а пойдет -- с приза мне сотню.
- Но позволь, голубчик, ты же сам сказал, что ты с ним не справляешься. А сотню ты получишь и так.
- Мочалкин справляется. Я его учил. Разрешите ему.
- Дуришь, старик. Какой же он наездник!
- Мочалкины из рода в род наездники, -- настаивал Рыбкин. -- Еще от графа Орлова идет. Его прапрадед Семен Мочалкин на Барсе Первом ездил. У него кровь наездническая. Он справится.
- Жирно будет для первого раза на такой лошади ехать. Ты видел, чтоб с таких лошадей начинали? -- спросил Лысухин.
- Он справится. У Браслета все шансы.
- Вот почему я не могу допустить. А если не возьмет приза? Ты мне пять тысяч тоже отрабатывать будешь? Что, ты очень долго жить собираешься? Довольно. Мы прекратим этот разговор.
Рыбкин постоял с минуту, потом, не говоря ни слова, повернулся и пошел к выходу. Он еще сильнее прежнего шаркал валенками.

Через два дня в конюшне появился Савин. Браслет ждал его уже в сбруе. Сенька хотел предупредить, что Браслет привык к поддужному, но не решился заговорить с важным наездником.
Когда наездник забрался в качалку и взял вожжи, К нему подошел Рыбкин.
- Не поедет он один, я его с поддужным работал.
- Спасибо за совет, -- поблагодарил Савин. Промяв жеребца, наездник постепенно стал отпускать вожжи и переводить Браслета на мах. Браслет пошел быстрее. Седок собирался уже пустить его врезвую, как вдруг жеребец без всякой видимой причины пошел ленивой, небрежной размашкой. Наездник приподнял правую вожжу и звонко щелкнул языком. Браслет вздрогнул. Он завертел головой по сторонам и заржал, но быстрее не пошел.
«Старик прав», -- решил наездник и подобрал вожжи.
Он ждал. Сзади переходил на мах знаменитый серый рысак. Скоро он поравнялся с Браслетом, и некоторое время лошади шли рядом. Браслет покосился на уходящего соседа, фыркнул и потянулся вперед. Наездник чуть-чуть отпустил вожжи. Поравнявшись с серым рекордистом, Браслет пошел махом.
Рекордист ускорил ход, картинно высоко выбрасывая ноги.
Браслет без рывка плавно пошел вперед. Низко осев над землей, он широкими взмахами захватывал дорожку. Лошади мчались рядом, голова в голову. Прошли полкруга. Браслет тряхнул головой и сделался еще ниже. Он ринулся вперед, зло кося глазами на соседа. Наездник улыбнулся, оскалив редкие широкие зубы, и, подобрав вожжи, придержал его. Оставшись один, Браслет увял.

Савин съехал с круга и, сойдя с качалки, сказал Рыбкину:
- Отъездить такую озлобленную лошадь мог только очень большой наездник. На всей земле таких тренеров, которые сумели бы это сделать, немного. Я считал его конченным. -- И Савин крепко пожал заскорузлую ладонь Рыбкина.
Рыбкин покраснел и залепетал быстро и многословно.
- Перетянули его, а теперь отдохнул он. Годы опять же подошли. В силу лошадь вошла. Теперь ему ничего не страшно. А резвости своей он еще и половины не показал. Он еще поставит рекорд, помяните мое слово. Я, может, не доживу до этого. Другой такой лошади на ипподроме нет и давно не было. Только без Сеньки я бы с ним не справился. Восемьдесят третий год мне пошел. Его Сенька на приз хотел подготовить, -- ткнул он пальцем в сторону Сеньки. -- Способный паренек, наезднических кровей. Да не моя лошадь, не моя воля.
Наездник приказал Сеньке, собиравшемуся водить лошадь:
- Передай лошадь другому. Ты со мной на поддужной поедешь. Я сам посмотрю, какой ты.

Савин ежедневно тренировал Браслета. Гордый наездник при встречах неизменно первый торопился здороваться с Рыбкиным за руку. Этой чести у него не всегда добивался даже управляющий конюшней. Однако Сеньку он не удостоивал и кивком головы. Он доверял ему разную работу на лошадях невысокого класса, но за всё время Сенька не слышал от него ни одного ободряющего слова. Зато ругал его Савин часто и подолгу. Даже во время езды он ухитрялся сердито отчитывать Сеньку на ходу. Рыбкин наблюдал за муштрой, ухмылялся в усы и удовлетворенно покачивал головой.

Один раз, после того как Савин особенно долго и сердито отчитывал Сеньку, к нему подошел Рыбкин и, раздумывая, с паузами, проговорил:
- Повезло тебе, парень, вот поди узнай наперед, где найдешь, где потеряешь. А на призы ты еще наездишься. Я за всю жизнь хозяевам большие тысячи заработал. Может, этих тысяч больше было, чем теперь у меня волос на голове. Всех этих лошадей на эти деньги купить можно. А в гроб всё равно в рваных штанах положат. А что всего обидней, так то, что за всю мою жизнь скол

Категория: Рассказы | Добавил: Эльф (06.01.2008) | Автор: я
Просмотров: 524 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 2
2 Эльф  
таких ценителей лошадей уже и нет наверное dry

1 Press120  
Все хорошо, что хорошо кончаеться. Только жаль, что в большинстве случаев с такими лошадьми некому работать.

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]